И снова часы на стене тикали, как пятнадцать лет назад, не утратив и не прибавив за эти годы ни звука, и снова Мартин беспокойно ощупывал затылком подушку, пытаясь отыскать в её податливых изгибах хотя бы крупицу сна, но старания его оставались бесплодными, и нечем становилось дышать, а в комнате по-прежнему было темно и холодно.

Случается ведь и так, что возвращаешься не туда, мелькнула в голове мысль, но не очень уверенно, точно слабый отголосок какого-то чужого эхо.

Мартин вспомнил, как днем ехал из аэропорта в душном, потном троллейбусе. Какой-то высокий немец в ловких очках по-английски спросил у него, ласково перегнувшись над головой лысого алкоголика в потёртой куртке из чёрного кожзаменителя, как проехать до городской ратуши, но гораздо раньше, чем Мартин подобрал слова, иностранцу ответила некрасивая девушка с ухоженной косой цвета спелого на ослепительном солнце каштана, и ему осталось лишь глуповато закивать, подтверждая безукоризненно правильное направление.

Нет, Мартину не спалось. Он пошел искать носки, чтобы уберечь хотя бы пятки, но пол скрипел, и немедленно проснулась мать.

-Мартынчик, тебе не спится?- спросила она жалобно. Ей очень хотелось спать, а ещё больше хотелось наутро не проснуться, чтобы не идти на работу, но уже тридцать лет приходилось и спать, и просыпаться, и работать, и она в общем-то привыкла, хотя какая-то почти детская надежда на непонятное чудо всё-таки оставалась в ней; вдруг завтра всё будет совсем иначе, и наконец окажется, что всё было не зря.



Он сказал, что замерз, что хочет выпить воды, что потянуло снова умыться - он не помнил, что именно сказал, но был твердо уверен, что не сознался в тяжелых мыслях.
Мать с вечера накормила яичницей: скромная порция, памятная с детства. Он не решился напомнить ей, что давно вырос.

Шарик, конечно, давно умер. Он и не надеялся застать его живым; где-то глубоко, где себя уже не обманывают, он признавался себе: так легче. Приносить цветы к скромному крестику гораздо легче, чем наблюдать угасающую дряхлость. Но легкость и грусть ходят рука об руку, и ему было болезненно грустно вспоминать своего первого друга. Мартин вспомнил, как мать хотела назвать его Джеком.

"Шарик - дворовое имя", - сказала она. "А посмотри, какой наш красивый"

Но Мартин настаивал и настоял. Ему нравилась круглость, ласковость, вездесущность этого незамысловатого имени. Хотелось, чтобы так называли и людей.
Утром позвоню Даше - напомнил себе в который раз. Надо было сегодня, но не успел. Так тоже бывает.

По-всякому бывает.

Он в который раз попытался её вспомнить, но опять не получилось. Он ничего не помнил. Она оставалась именем. Без голоса. Без прошлого.


-Вы знаете, Даша,- сказал он утром, когда они сидели в кафе, дожидаясь, пока смешной и неуклюжий официант принесёт апельсинового сока. -Я видел много людей.

Здесь он запнулся. Полагалось поделиться красивой мыслью, лучше всего - скрытой цитатой с глубоким подтекстом, но - не хотелось.

-И что увидел?- спросила она лениво, наслаждаясь более своей красотой и молодостью, чем его компанией или чудесным вечером; но она была и правда хороша, и весь мир любовался ею, и даже голуби замирали в восторге, когда она проходила мимо, и даже уличные коты равновосторженно не ловили их.

-Они разные,- сказал он. В этих словах слышны были поддельная глубокомысленность или не менее поддельное остроумие, от которых на языке остался горький привкус, но Мартин не покачнулся. На том стою. Так есть.

Она неловко засмеялась, как смеются друзья после неудачной шутки. Скорее смешок, который произносят, чем смех, который охватывает.

(Я не доставлю тебе радости, беспомощно подумал Мартин. Я невкусный. Моим обществом не захочешь угостить другого).

Кажется, он тут же заговорил о чем-то, но это была попытка объяснить и, конечно, в итоге никто ничего не понял, даже он сам; отчаявшись, он обратил все в ещё одну неудачную шутку, и она снова издала смешок.

Пришлось спасаться бегством - вежливостью. Мартин вспомнил о мифологических "делах", расплатился, попрощался и ушел.

На душе было плохо. Не так надо расставаться с людьми. А как? По крайней мере, сломать два стула. Может быть, швырнуть что-нибудь куда-нибудь. Мартин не знал точно. Но чего-то хотелось. Чего-то хотелось, а чего-то не было.